ot_razhenie (ot_razhenie) wrote,
ot_razhenie
ot_razhenie

Category:

БРОДСКИЙ. Расширил тропу

Иосиф Александрович Бродский, "Cретенье", 16 февраля 1972

Голос Бродского... (спасибо - Eugene Blum

На мой сугубо частный вкус духовные интуиции сомневающего и нецерковного Бродского точнее и небеснее, чем регулярная самоуверенная благочестивость иного внтутрицерковного человека. По привычке хочется оправдывать поэта перед церковной аудиторией. Но нет, не буду этого делать – выдавлю еще каплю раба человеков - пусть сама оправдывается перед гениальным чувствованием поэта, каковое, вне сомнений - дар свыше.

Итак, стихотворение. В начале вымороченное, математичное, построенное, довольно искуственное – и, разумеется, искусное в своей математической правильности и выстроенности. Много ума в самом ритме поэзии, что непривычно – Бродский же есть и другой: Бродский – огонь, Бродский – поток... Стихотворение длинное, поэт не торопится, размеренно скучно он раскручивает стереотипные витки  – хорошо знакомую канву, и оттого нагнетает еще больше скуки, испытывая терпение читателя известными деталями. В самом деле, ну не стал бы такой большой поэт просто зарифмовывать евангельский текст ради рифмованности текста? В чем же смысл стихо-творения здесь, где он?

Тягучие нескончаемые ступенчатые каденции слов, которые читаешь и ждешь, когда же они приведут к тому, ради чего все это написано (приведут ли?)... Хочу видеть в этой повествовательной веренице образ – а именно, настроение Симеона, старика, который устал жить и ждать. Симеон, из которого уходят силы и соки, резвость и живость, произносит эту речь чуть ли не по обязанности – таким, во всяком случае, веет впечатлением... Чувство вынужденности, назидательности, дидактичности подтверждается редкой для Бродского нарочитой казенной стилистикой – стихотворной сухостью и рваным ритмом если не программного монолога пророка... Даже то, что поэту удалось по-русски удачно зарифмовать привычное церковнославянское «Ныне отпущаещи» не оживляет настроения: обещанная встреча произошла, факт засвидетельствован - долг исполнен. Точка.

И Семеон уходит. И отсюда, со второй половины начинается то, собственно, самое. Меняется походка стиха, начинается жизнь, движение, приходит освобождение. Здесь начинается Бродский. Начинаются смыслы – после зарифмованного евангельского текста. И начинается Симеон: Симеон не пророк, исполняющий долг-послушание Богу, а Симеон-человек, удовлетворенный и от того еще более уставший, шагающий в неизвестность. Умирать.

Бродский довольно точно – насколько я могу об этом судить – передает скорбное иудейское предощущение умирания: Симеон шагнул «в глухонемые владения смерти... Он шел по пространству, лишенному тверди, он слышал, что время утратило звук» - за последнюю строчку низкий поклон Бродскому-художнику. Слышите? «Он слышал, что время утратило звук...» Будущее смерти, во всяком случае, тревожно и нерадостно, а угадывается даже нечто мучительно пугающее... Туда и выходит Симеон, как положено иудею, даже и видавшему то, что обещал ему Адонаи Господь – выходит в смерть, в шеол, который почти что ад, или хуже.

Вера Бродского евангельски проста, она лишена позолоченного пафоса. То, что для исихаста-паламита - нимб нетварного света, для Бродского пушок волос на голове запеленатого мальчика. Пушок этот не мета-, а просто физически светится в луче солнца – жарко же в земле обетованной, жарко и солнечно...

В последней строфе заканчивается и Бродский. И начинается откровение, благовестие. Шум улицы, белеющий дверной проем, свет из окна, детские локоны... Простые - обычные или умилительные – но рядовые детали земной человеческой жизни... Старик уносит их с собой во тьму – и вносит нечаянно в смерть Свет. Случайно. Он не хотел. Так получилось. Светильник светил - тропа расширялась.


Анне Ахматовой

Когда она в церковь впервые внесла
дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал младенцу; но он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему,
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: "Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
дитя: он -- Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в нем." -- Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. "Слова-то какие..."
И старец сказал, повернувшись к Марии:

"В лежащем сейчас на раменах твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть его будет, твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око".

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шел молча по этому храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

http://lib.ru/BRODSKIJ/brodsky_poetry.txt
Tags: 20 век, Бродский, Сретенье, поэзия, русская литература, советская литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments